Глава 5.
(...) Выпускник Кембриджа, Муса Алами входил в ближайшее окружение муфтия и через жену был связан с ним родственными узами. По-английски он говорил гораздо лучше Бен-Гуриона. Жил Алами в деревне около Иерусалима и принял Бен-Гуриона под огромным развесистым дубом.
– Самый старый дуб в Палестине, – сказал Алами, приглашая гостя к столу и приготовившись выслушать его предложение.
Предложение Бен-Гуриона заключалось в том, чтобы евреи и арабы на равных правах вошли в состав будущего правительства Палестины, независимо от их абсолютной численности в ней.
– Нас, конечно, намного меньше, чем вас, – сказал Бен-Гурион, – но евреи приезжают сюда, чтобы превратить пустыню в цветущий сад, и арабы от этого только выиграют. Вы согласны?
Алами опустил очки на нос и посмотрел на еврейского вождя, о котором был достаточно наслышан.
– Нет, – сказал выпускник Кембриджа, – по мне, пусть эта страна остается нищей и пустынной до тех пор, пока арабы сами, без помощи евреев, не превратят ее в цветущий сад.
«Будь я арабом, – подумал Бен-Гурион, – я считал бы точно так же».
– В таком случае, – попытался он прощупать другой вариант, – может, стоит обсудить раздел Палестины. Арабы будут занимать свою суверенную территорию, а евреи – свою.
– Я не вижу смысла в обсуждении раздела Палестины, – сказал Алами, – ибо она целиком принадлежит арабам. Но евреи, пожалуй, могут получить в
арабском государстве автономный кантон вокруг Тель-Авива. Разумеется, при условии, что евреи признают этот кантон тем самым Национальным очагом, который упоминается в Декларации Бальфура, и не будут претендовать ни на одну пядь арабской земли вне Национального очага. Почему же вы ничего не едите, господин Бен-Гурион? – любезно спросил Алами.
– Благодарю, – плохо скрывая раздражение, ответил Бен-Гурион и вскоре откланялся.
Джордж Антониус, историк и теоретик арабского национального движения, тоже был выпускником Кембриджа, а его жена Кэти – хозяйкой известного литературно-политического салона в Иерусалиме, где собирались английские офицеры и состоятельные арабы. Евреи не были вхожи в ее салон. Бен-Гурион договорился с Антониусом о приватной встрече. Тот уже знал о беседе Бен-Гуриона с Алами и ожидал услышать от еврейского вождя нечто подобное.
– Мы хотели бы получить в свое распоряжение территорию, на которой можно поселить четыре миллиона евреев, – сказал Бен-Гурион.
– А что считать такой территорией? – спросил Антониус.
– Эрец-Исраэль, в тех границах, которые обозначены в Библии.
– Границы – понятие неустойчивое, – заметил Антониус. – Сегодня они проходят здесь, завтра – там. О какой территории вы говорите?
– Ну, хорошо, – сказал Бен-Гурион, – о территории между Средиземным морем на западе и пустыней на востоке, между Синаем на юге и устьем Иордана на севере.
– Вы что же, включаете в эту территорию и Трансиорданию? – не поверил своим ушам Антониус.
– Разумеется.
– Если я правильно вас понял, – холодно подытожил Антониус, – вы хотите получить от нас то, чего не получили от англичан? Но Палестина – арабская страна, и у нас есть право на полный суверенитет.
– В Сирии, – отрезал Бен-Гурион, вставая с места. – А в Эрец-Исраэль мы были раньше вас. Мы вернулись на свою землю.
Антониус оторопел от такого довода и подумал, что арабские волнения ничему не научили евреев. «Надо будет процитировать этот разговор в моем новом труде «Пробуждение арабского народа». С таким вождем, как этот Бен-Гурион, евреи далеко не пойдут».
х х х
Донесения о встречах Алами и Антониуса с Бен-Гурионом совсем вывели из себя муфтия, и он решил перейти от слов к делу. Такому решению способствовала еще и его тайная встреча на Мертвом море с немецким генеральным консулом, который передал властям нацистской Германии просьбу муфтия «о финансовой помощи в борьбе с британским империализмом». Немцы незамедлительно дали деньги, но муфтий временно отложил борьбу с британским империализмом до полной победы над сионизмом и поднял восстание.
(...) Беспорядки молниеносно распространились по всей стране. Арабы подкладывали мины на дорогах, устраивали засады, обстреливали автобусы, бросали гранаты в поезда, уничтожали плантации евреев в Изреельской долине, травили скот в киббуцах, поджигали дома в городах и в сельскохозяйственных поселениях.
(...) За первые шесть месяцев восстания было убито девяносто евреев и ранено триста шестьдесят девять. А евреи спорили, вправе ли они убивать арабов, и если вправе, то поможет ли это делу сионизма или только повредит.
Бен-Гурион призывал проявлять выдержку. Его противники утверждали, что выдержку арабы воспримут как слабость евреев и начнут еще больше бесчинствовать. У сторонников Бен-Гуриона были веские аргументы в пользу выдержки: если евреи начнут без удержу убивать арабов, те перейдут к кровной мести. И противники, и сторонники Бен-Гуриона пустили в ход Библию: первые кричали «Не убей!», вторые – «Око – за око!».
Кончились споры, когда признавший свою ошибку Бен-Гурион согласился на предложение сформировать подчиненные ему лично боевые отряды для выполнения особых операций возмездия (...)
Пинхас Рутенберг добился аудиенции у наместника. Он хотел убедить его в том, что мандатные власти должны прекратить кровопролитие.
– Ваше превосходительство, – сказал Рутенберг, – нужно немедленно арестовать иерусалимского муфтия. Это он стоит за арабским бунтом. Все делается по его приказу, который он разослал всем деревенским старостам.
– Муфтий утверждает, что этот приказ – фальшивка, – возразил наместник. – У вас есть доказательства его подлинности?
– Прямых нет, но, Ваше превосходительство, поверьте моему опыту старого революционера. Пока не поздно, надо арестовать всех, кто мутит воду. Во время Октябрьской революции в России я предлагал казнить Ленина и Троцкого. Меня не послушали, и вы сами видите, к чему это привело.
– Вижу, господин Рутенберг, – сказал наместник, – и лишний раз убеждаюсь в том, что казнить без суда и следствия можно только в России.
Глава 6.
Вскоре после начала восстания муфтия посетил голландский журналист Пьер ван Пассен. Беседовали по-французски.
– В этой стране не будет мира, пока евреи отсюда не уберутся, – заявил муфтий. – У нашего народа иссякло терпение. Он не может больше выносить даже вида евреев.
– Отсюда следует, что арабское восстание под руководством Великого муфтия – организованная попытка сорвать создание еврейского Национального очага в Палестине? – спросил ван Пассен.
Великий муфтий уже собрался было ответить, но передумал. Он помолчал и посмотрел в окно.
– Вот главная арабская святыня, – сказал муфтий, показывая на мечеть Аль-Акса, – которую евреи хотят снести. Здесь они собираются восстановить Храм Соломона.
– Неужели? – удивился ван Пассен. – Никогда об этом не слышал.
– О, – Великий муфтий покачал головой, – это все знают.
Он отошел к маленькому секретеру в стиле Людовика XVI, достал лист бумаги и прочитал: (...) «Профессор Эйнштейн полагает, что для евреев Палестина без Храма подобна телу без головы». Теперь вы видите подлинную цель евреев? Они хотят наши святыни заменить своими!
– Я так не думаю, – сказал ван Пассен. – Упоминание о Храме (...) профессора Эйнштейна, по всей вероятности, – аллегория. Евреи хотят...
– Крови они хотят! – торжествующе закричал муфтий. – Евреи всегда жаждут крови. Вся их история залита кровью!
Ван Пассен оторопел. А муфтий, кашлянув, сел на диван и закурил.
– Каково общественное мнение о нынешнем печальном положении в Палестине? – спросил муфтий. – Кто ответственен за все эти ужасные беспорядки?
– Я считаю, – ответил ван Пассен, – эта кровавая бойня устроена для того, чтобы посеять страх в сердцах сионистов и не допустить строительства еврейского Национального очага. Я прав?
Муфтий промолчал.
– Что касается ответственности за беспорядки, – продолжил ван Пассен, – то во Франции и в Америке ее возлагают на Великого муфтия. Даже египетская пресса заявляет, что «убийство палестинских евреев – это эхо подстрекательских проповедей муфтия в мечети».
При этих словах муфтий вскочил с дивана, отшвырнул сигарету, быстро подошел к журналисту и заскрежетал зубами. Ван Пассену стало не по себе.
– Посмотрите на эти руки, – муфтий театрально протянул розовые ладони. – На этих руках нет крови. Клянусь Аллахом, я непричастен к этим беспорядкам. Какой позор – возлагать вину на арабов!
– Так что же, те еврейские женщины, дети и старики в Хевроне покончили жизнь самоубийством? – спросил ван Пассен.
– Ваша ирония неуместна, – отрезал муфтий. – Хевронские арабы узнали, что евреи решили сбросить их в море.
«А вот это годится для заголовка», – подумал ван Пассен, а муфтий встал, давая понять, что беседа окончена.
Глава 8.
(...) Придя к выводу, что арабов с евреями примирить не удастся, английское правительство направило в Палестину королевскую следственную комиссию в составе пяти человек под руководством бывшего министра по делам Индии лорда Уильяма Роберта Пиля. На комиссию была возложена задача выяснить возможности найти какое-нибудь решение (...)
В Палестине перед комиссией Пиля выступали руководители арабов и евреев.
– На чем евреи основывают свое право на Палестину? – спросил Бен-Гуриона член комиссии – бывший судья.
– На Библии! – ответил Бен-Гурион не задумываясь.
Воспитанные в уважительном отношении к Библии, члены комиссии переглянулись, и лорд Пиль сказал:
– Допустим. Но, если в Палестине хватит места даже для миллиона евреев, что это даст еврейскому народу, который насчитывает семнадцать миллионов?
– Уверяю вас, Ваша честь, что только в западной части Палестины хватит места для четырех миллионов евреев, – ответил Бен-Гурион.
– Даже если вы правы, – заметил Пиль, – сомневаюсь, что семнадцать миллионов евреев захотят поселиться в Палестине.
А когда перед комиссией выступил иерусалимский муфтий, он уверял, что нет ни малейшего шанса на сосуществование двух столь разных народов в Палестине и всякая попытка примирить их только продлит кровопролитие.
– Но кто повинен в нынешнем кровопролитии? – спросил лорд Пиль.
– Конечно евреи, – ответил муфтий. – Они хотят отнять землю, на которую у них нет права, потому что она принадлежит арабам.
– А на чем арабы основывают свое право на эту землю? – спросил бывший судья.
– На том, что она была, есть и будет нашей землей, – ответил муфтий, глядя ему в глаза. – Разве вы в этом сомневаетесь? Или вы стоите на стороне евреев?
– Мы не стоим ни на чьей стороны, – ответил лорд Пиль. – Мы лишь стараемся найти модус вивенди, приемлемый для обеих сторон.
– Для нас приемлем всего один модус вивенди: арабам остается вся Палестина, а евреи убираются туда, откуда пришли, – сказал муфтий.
Выступавший перед комиссией после муфтия Хаим Вейцман удивил ее членов планом переселить из Палестины в Ирак миллион арабов, а на освободившейся территории поселить четыре-пять миллионов евреев из Польши и других стран Европы.
– Но, помилуйте, как же на территории, занимаемой миллионом арабов, разместить четыре-пять миллионов евреев? – спросил лорд Пиль.
– О, не беспокойтесь! – Вейцман поднял руку, как бы призывая к полному вниманию. – Арабов часто называют «сынами пустыни». Правильнее было бы называть их «отцами пустыни». Своей леностью они и цветущий сад превращают в пустыню. Дайте нам территорию, заселенную миллионом арабов, и мы прекрасно разместим на ней в пять раз больше евреев.
– И за какое время в Палестину приедет пять миллионов евреев? – спросил лорд Пиль.
– Думаю, на это уйдет не более десяти-пятнадцати лет, – ответил Вейцман.
Когда Бен-Гуриону передали, что Вейцман согласен ждать создания еврейского государства десять-пятнадцать лет, он ударил кулаком по столу и что-то раздраженно сказал по-русски.
Выступал и президент Новой сионистской организации Владимир Жаботинский. Но, поскольку мандатные власти не разрешили ему приехать в Палестину, мятежный еврейский вождь выступал в Лондоне, когда члены комиссии вернулись из Палестины. На вопрос, как он относится к тому, чтобы разделить Палестину между арабами и евреями, Жаботинский ответил:
– Резко отрицательно. Вся Палестина – только евреям.
– Но не кажется ли вам, – спросил один из членов комиссии, – что голодному лучше насытиться полбуханкой хлеба, нежели остаться голодным?
– Сытый голодного не разумеет, – парировал Жаботинский русской пословицей на английскую. – Мы голодаем две тысячи лет и не станем дожидаться, пока нам из милости дадут полбуханки хлеба. Мы вырастим хлеб сами на своем поле. Вам же, господа члены комиссии, хочу сказать вот что: если Великобритания закрывает глаза на бунт арабов и не может справиться со взятыми на себя обязательствами по защите евреев, она должна вернуть Лиге наций мандат на Палестину.
Комиссия Пиля опубликовала отчет на четырехстах страницах и в заключение предлагала разделить Палестину на два государства: еврейское и арабское, при условии, что еврейскому отойдет пятнадцать процентов Палестины, включая Тель-Авив, прибрежную полосу, Изреельскую долину и часть Галилеи; арабскому – западный берег Иордана и весь Негев, а Британия сохранит мандат на Иерусалим и узкий коридор, соединяющий город с морем.
В сионистском движении разгорелись ожесточенные дебаты. В отличие от арабов, вообще отвергавших раздел Палестины, евреи во главе с Бен-Гурионом на раздел соглашались (...)
А в отчете комиссии Пиля был параграф, в котором со ссылкой на имевший место обмен населением между Турцией и Грецией предлагалось переместить несколько тысяч арабов с территории, намеченной под еврейское государство, в другое арабское государство! Прочитав его, Бен-Гурион не поверил своим глазам. «Арабов переместить в другое арабское государство»! Потом он прочел эти строчки вслух, потом позвал жену Полю, прочитал ей, потом записал в дневнике всего два слова «насильственный трансфер» и подчеркнул их двумя чертами.
Размышляя над этими словами, он вспомнил Зангвилла. Тот еще в двадцатых годах выступал за перемещение палестинских арабов в арабские страны. Собственно, с тех пор все сионистское движение и пользуется главным аргументом Зангвилла: у арабов есть весь арабский мир, у евреев – только Эрец-Исраэль. По мнению Зангвилла, если палестинские арабы не захотят переселиться, то либо еврейское меньшинство будет править арабским большинством, что не демократично, либо евреи окажутся под властью арабов, что неприемлемо. Отсюда вывод: арабы должны покинуть Палестину. Зангвилл выдвинул девиз: лучше одноразовое принуждение, чем постоянные разногласия.
(...) Бен-Гурион подумал, что пора заявить во всеуслышание о трансфере. «Но что скажет мир? А что он говорит, когда арабы убивают евреев? Важно не то, что скажет мир, а то, что делают евреи. Да, евреев будут упрекать в аморальности. Но упрекать-то кто будет? Лига наций? Усышкин как-то сказал, что «готов доказать перед самим Всевышним, а не только перед Лигой наций, что ничего аморального в трансфере нет».Вот и я не вижу в нем ничего аморального (...) Арабов добром не уговорить. Действовать нужно только силой».
Глава 9.
(...) Бежав от немцев к евреям, сионист Арнольд Цвейг остался немцем. И этот огорчительный парадокс касался не только его, но и многих сионистов из разных стран (...)
«Здешний народ требует от меня иврита, а я им не владею. Я – немецкий писатель», – с горечью писал Цвейг Фрейду.
Бежавший от австрийцев к англичанам, Фрейд хорошо понимал Цвейга, судя по тому, что он ему написал: «Самое болезненное – утрата языка, на котором ты жил и мыслил и который ни один человек в мире не сможет заменить другим языком, какие бы титанические усилия он ни прилагал...» (...)
Услышав стук в дверь, Цвейг отвлекся от своих мыслей. Пришел Штрук. Он старался почаще бывать у старого друга, чтобы тот не чувствовал себя таким одиноким.
– Ах, Герман, как я вам рад. Беатриса сейчас поставит чай.
– Вот и хорошо, – Штрук опустился на стул у окна. – Как вы себя чувствуете, Арни?
– Как в клетке. А какая чудовищная жара в этой стране! Какая духота! Какие противные завывания несутся со двора!
– Ну что вы, Арни, какие же это завывания. Это – восточная музыка. К ней просто нужно привыкнуть, и вы найдете в ней своеобразную красоту.
– Ах, это – музыка? Нет, знаете ли, музыка – это Бах, Бетховен. Я здешней музыки не понимаю и не пойму. Как и здешних людей. Хотя они – евреи.
– Арни, по-моему, вы сгущаете краски. Вы же сами были в восторге оттого, что в Палестине живут одни евреи и вам больше не будет угрожать опасность.
– Но в Берлине я не знал, какие здесь евреи. Разве мне могло прийти в голову, что евреи бывают черные? Не загорелые, а черные! А эти ост-юден, которые
сделали революцию в России и привезли сюда свой большевизм. Что они могут тут построить, кроме новой большевистской России? Я не захотел жить с нацистами, а здесь мне приходится жить с большевиками. С этими горлопанами. У меня лопаются барабанные перепонки, так они кричат. Да еще руками размахивают.
– А меня ужасает мысль, что мне пришлось бы сейчас жить с немцами,
которые не размахивают руками, но объявили современную живопись
«дегенеративной», а ваши книги, как и всех других писателей-евреев, сожгли.
– Дорогой Герман, – поморщился Цвейг, – зачем смешивать эту нацистскую нечисть с подлинными немцами. Вы же не станете отрицать, что рядом с великой немецкой культурой, уже давно ставшей синонимом мировой культуры, жалкие попытки здешних сионистских руководителей построить еврейскую культуру выглядят просто смешными. На днях меня повели на выставку современной живописи, а там не картины, а плакаты, и все на один сюжет: рабочие с красными флагами!
– Но и вы не станете отрицать, что я не рисую рабочих с красными флагами. Со временем и здесь появится настоящая еврейская живопись, которой просто не хватает традиций и школы. Когда я сюда приехал…
– Простите, Герман, что я вас перебил. Мне давно хочется спросить, почему тогда, еще в двадцатых, вы решили уехать сюда.
– Хотелось быть ближе к Богу.
– Мне всегда казалось, что Бог – в человеке, где бы тот ни жил, и, чтобы приблизиться к Богу, вовсе незачем переезжать с одного места на другое.
– Вы заблуждаетесь, дорогой Арни. Божественное присутствие, оно только в одном-единственном месте на всей земле – в Эрец-Исраэль. И те, кто живет здесь, ближе к Богу, чем все остальные. На них даже лежит особый отпечаток.
– Вот, взгляните, – сказал Цвейг, подойдя к окну, – какой такой отпечаток на них лежит. Не слушают друг друга, орут как оглашенные, да еще на недоступном мне древнееврейском языке. Посмотрите на того субъекта в майке и в коротких штанах. Разве еврей может в таком виде выйти на улицу? А я сам в каком виде выхожу?! А дома! Хоть это и не дом, а временное прибежище для потерпевших кораблекрушение. Сидим тут с Беатрисой и ждем у моря погоды. А чего еще ждать? Двухэтажного особняка? Рояля «Стенвей»? Гарнитура красного дерева? Моей библиотеки? Вы хоть помните мою библиотеку?
Штрук промолчал. Он помнил не только библиотеку, но и жаркие призывы Цвейга к евреям разных стран заселять Палестину.
Беатриса подала чай, извинившись за разные чашки.
– Сервиз лежит вон там, – она показала на коробки в углу, – мы даже не стали его распаковывать. Он на двенадцать персон. Откуда тут возьмутся двенадцать персон, чтобы прийти к нам в гости? Сервиз. Китайская ваза. Юбилейные собрания сочинений Гейне и Гете. Кому нужны эти обломки кораблекрушения?
– Беата, мы с тобой такие же обломки, – сказал Цвейг жене.
– Арни, – медленно начал Штрук. – Здесь многие сначала впадали в отчаяние, а потом оно у них проходило. Оно и у вас пройдет. Если, конечно, вы не будете относиться к этой стране как к перевалочному пункту. Что поделать, здесь нет великой немецкой культуры в европейском понимании слова. Жаль. Но почему вы не вспоминаете, что сама-то европейская культура, включая немецкую, основана на нашей Библии? Так что есть надежда, что и здесь со временем сложится великая культура. А замечательные люди здесь живут уже сейчас. Вы их еще обязательно узнаете и напишете о них свою следующую книгу, потому что эти люди ее достойны. Здесь вас не носят на руках, но в Германии, где носили, кончилось тем, что пришли новые хозяева и вас попросту выгнали. В сегодняшней Германии нам с вами нет места. Там нет места не только евреям, но и просто порядочному человеку. И вы тоскуете не по сегодняшней Германии, а по Германии вашей молодости. Разве я не прав?
– Конечно не правы! Я тоскую по немецкому воздуху, по звукам моего родного немецкого языка. Я – писатель, Герман. Что я могу написать о здешних евреях, если всю жизнь меня занимала немецкая душа, которую я знаю до мельчайших тонкостей. О чем я буду тут писать? О жалких еврейских местечках, которые здесь называются городами, о партийных склоках, о религиозных фанатиках, о безумной идее отказаться от европейской культуры ради возрождения мертвого языка? Неужели вы верите, что на этом языке когда-нибудь будут созданы великие книги?
– Не думаю, а уверен: на нем уже была создана величайшая Книга. Так что моя уверенность основана на историческом факте. А вы думаете, что в новой Германии появится великая литература после того, как Гитлер ее уничтожил? И самое главное: там для нас смерть, а здесь жизнь.
– Боюсь, что для меня смерть и здесь, – помолчав, сказал Цвейг. – Здесь я никому не нужен. Здешние писатели не принимают меня в свой Союз, потому что я не пишу на иврите. А здешние партийные деятели не хотят назначить мне жалкой стипендии, потому что я – не член партии рабочих.
– Вы ждете помощи от людей, которые вам ничем не обязаны, Арни. Пока вы в Германии изучали тонкости немецкой души, они здесь осушали болота и строили дороги.
Цвейг сделал вид, что обжегся горячим чаем.
Штрук ушел.
(...) Цвейг сбросил сорочку не первой свежести, умылся, побрился и начал одеваться.
– Ты куда? – спросила Беатриса.
– Пойду пройдусь.
– Только, пожалуйста, недалеко, чтобы я не волновалась. И не опаздывай к обеду.
– А что у нас сегодня на обед?
– Как обычно, бобовый суп и сосиски с капустой.
«Разве они знают вкус настоящих сосисок?»
– И не забудь шляпу, солнце очень печет.
Известный писатель Арнольд Цвейг шел по улицам Хайфы, как Робинзон Крузо по своему острову. С ним никто не раскланивался, и ему не приходилось приподнимать шляпу. Он спустился к морю и с трудом нашел свободную скамейку. Не успел вытянуть ноги, как рядом кто-то спросил на идише:
– Можно тут присесть?
Цвейг понял и повернул голову.
На него чуть ли не заискивающе смотрел человек в приличной, хотя и потертой пиджачной паре хорошего покроя. Седые, аккуратно причесанные волосы, помятое лицо, тонкие губы, впалые щеки, и весь он – сама любезность.
– Конечно, – ответил Цвейг.
– Господин говорит по-немецки? – обрадовался человек.
– Это – мой родной язык.
– Позвольте полюбопытствовать, господин из Германии?
– Совершенно верно.
– Из какого же города?
– Из Берлина, – Цвейга начала забавлять церемонность незнакомца.
– И я из Берлина, – еще больше обрадовался незнакомец. – Позвольте представиться. Меир Блюменталь. Мужская одежда. О, простите великодушно, теперь уже просто Меир Блюменталь. Мужская одежда осталась в Берлине. У меня был магазин на Моцштрассе, 20.
– Арнольд Цвейг.
– Очень приятно, – сказал Блюменталь. – И где вы жили?
– В Цоллендорфе, – ответил Цвейг, ожидая почтительного удивления.
– Ну, хорошо, – Блюменталь бросил беглый взгляд на не очень-то шикарную одежду Цвейга. – Цоллендорф – это для богатых. А на Моцштрассе вы бывали?
– Редко, – рассеянно ответил Цвейг.
– И чем же вы занимались? Тоже держали магазин? В Цоллендорфе?
– Нет, я писал книги.
– Ага, так вы – писатель, – опять обрадовался герр Блюменталь. –
Ну, раз вы – писатель, значит, вы – философ, а раз вы – философ, значит, вы должны мне объяснить, почему в Германии с немцами нам было так хорошо, а в Палестине с евреями нам так плохо.
Цвейг внимательно посмотрел на «Меир Блюменталь. Мужская одежда».
«Этот Блюменталь никогда не слышал моего имени, не читал моих книг. И вообще он – человек не моего круга. Я был дружен с людьми искусства, приятельствовал с коллегами по перу, не чурался и политических деятелей. Но «Мужская одежда»? Портной приходил ко мне домой, снимал мерку и шил костюм. А в самом деле, почему мне было так хорошо с немцами в Германии и так плохо с евреями в Палестине?»
– Вот видите, – воодушевился Блюменталь, – хоть вы и писатель, а ответить на мой вопрос не можете. Так я вам скажу. Потому что в Германии мы были людьми. У вас было свое дело, у меня – свое, и нас уважали. Между прочим, у меня были прекрасные отношения с немцами. Взять хотя бы моих соседей. Скорняки Шрайбер и сыновья. Не слышали? Не важно. В Германии я был уважаемым человеком, потому что занимался своим делом и умел его делать. Вам нужен костюм? Пожалуйста, я вам его продам. Вам не нужен костюм? Я вам его все равно продам. А здесь я – никто. Что уж говорить о вас! Вы же были писателем! Я вам был неровня. Думаете, я этого не понимаю. А здесь вас так же не уважают, как и меня. Вы так же не можете изъясняться на их языке, как и я, и для них между вами и мной нет никакой разницы. Мы оба здесь – никто. Ноль. Вы со мной не согласны?
– Согласен, – протянул Цвейг, ни на йоту не покривив душой.
«Этот владелец магазина с Моцштрассе, 20, сумел облечь в слова то, что больше всего мучило меня и в чем я даже самому себе боялся признаться, не то что назвать вещи своими именами».
16.
Совещание во дворце наместника Его Величества началось ровно в десять утра. Наместник был педантом. За столом в большом зале собрались шесть человек. Пятеро – те, кому было поручено проводить политику английской короны в Палестине: наместник, начальник контрразведки, начальник арабского отдела, начальник еврейского отдела и начальник финансового отдела. А шестой была стенографистка, сидевшая в дальнем конце стола. Она ждала распоряжений наместника.
Наместник подал знак стенографистке и попросил начальника контрразведки доложить присутствующим обстановку на подмандатной территории. Тот начал издалека:
– Чрезмерно самостоятельно ведет себя эмир Трансиордании, а король Ирака...
– Ко-рооо-ль... – перебил его наместник, скривив губы. – Если бы мы не сделали их королями, эти неблагодарные дикари до сих пор пасли бы своих коров.
– Овец, Ваше превосходительство, – тихо ввернул начальник арабского отдела.
– Ну, пусть овец, – согласился наместник, – какая разница. Я имел в виду, что эти короли должны быть нам благодарны по гроб жизни.
На это возражений не последовало. Присутствующие опустили глаза: по слухам, наместника скоро отзовут в Лондон для повышения по службе. Начальник контрразведки перешел к тревожному росту национализма среди палестинских арабов.
– Похоже, при турках они ничему не научились и опять требуют своих прав, да еще твердят, что при турках было лучше. А турки вешали всех, кто осмеливался заикнуться о своих правах, не говоря уже о требовании насаждать арабский язык. Трупы муфтия Газы и его сына болтались на стене у Яффских ворот трое суток в назидание другим. Нам, пожалуй, есть чему поучиться у турок.
– Вы имеете в виду учиться вешать? – задумчиво спросил начальник еврейского отдела.
– А почему бы и нет, – повернулся к нему начальник арабского отдела. – Арабы понимают только силу. Султана они боялись, потому и уважали.
– Вы хотите сказать, что меня они не боятся? – слегка повысил голос наместник.
– Конечно, боятся, сэр, – сказал начальник финансового отдела, чье умение лавировать в любых обстоятельствах позволило ему пережить уже двух наместников и три инспекции. – Пожалуй, в словах начальника арабского отдела есть определенная доля истины. С арабами нужно говорить с позиции силы.
– А с евреями? – спросил начальник еврейского отдела.
– С евреями можно договориться, они же друг с другом не ладят, – ответил вместо начальника финансового отдела начальник контрразведки. – Эти чертовы евреи...
– Я попросил бы вас избегать подобных выражений, – вставил наместник и мигнул стенографистке, чтобы она вычеркнула из протокола «чертовы».
– Простите, сэр, – извинился начальник контрразведки. – Я хотел сказать, что религиозные евреи борются со светскими, сионисты – с противниками этого движения, приверженцы древнееврейского языка – с не менее горячими приверженцами языка идиш, старожилы – с новоприбывшими, выходцы из Западной Европы – с выходцами из Восточной Европы. Так что вербовать достаточно надежную агентуру из их же среды вполне возможно, и это позволит нам держать руку на пульсе.
– Да, да, с агентурой у вас хорошо, – благосклонно отметил наместник, и начальник контрразведки, расплывшись в улыбке, осторожно начал:
– Кстати, Ваше превосходительство, наш бюджет крайне ограничен, а при наших расходах...
Наместник достал сигару из стоявшей перед ним коробки и обратился к начальнику финансового отдела:
– А вы что скажете?
– Но, Ваше превосходительство, из Лондона уже и без того требовали сократить расходы, как же...
– Изыщите нужные суммы, – перебил его наместник. – Урежьте расходы других отделов.
Начальник арабского отдела и начальник еврейского отдела тревожно заерзали, давая понять, что у них и урезать-то нечего, но холодный взгляд наместника не сулил ничего хорошего.
– Изыщите нужные суммы и урежьте расходы, – повторил наместник и объявил перерыв.
Час спустя секретарь наместника напомнил ему, что в приемной ждет доктор Вейцман, которому назначена аудиенция.
С доктором Вейцманом наместник был любезен. Вейцмана ценили в Лондоне, и мандатные власти вполне на него полагались.
– Чем могу помочь? – спросил наместник.
– Ваше превосходительство, я буду с вами откровенен. Мы хотели бы купить Стену плача.
– Стену плача? – не смог скрыть своего удивления наместник.
– Да. Это – самое священное место для евреев всего мира.
– Но как можно его купить, если мусульмане не собираются его продавать?
– Можно не покупать, а произвести обмен: арабы получат другое место взамен того, где находится Стена плача, а переселение тех, кто живет рядом с ней, мы готовы щедро оплатить.
– А точнее? – поинтересовался наместник.
– Семьдесят пять тысяч фунтов, – не задумываясь ответил Вейцман. – А если дело станет за деньгами, я найду возможность увеличить эту сумму.
Распрощавшись с Вейцманом, наместник вызвал начальника арабского отдела.
– Как вы думаете, арабы продадут Стену плача? – спросил наместник.
– Никак нет, сэр, – ответил начальник арабского отдела.
– Почему?
– Потому что они считают ее частью мечети Аль-Акса на Храмовой горе. Арабы утверждают, что пророк Магомет, прибыв в Иерусалим, привязал своего коня у этой стены и она стала для них святыней.
– А евреи говорят, это – их святыня.
– Вы же знаете евреев, сэр. Это – спорный вопрос.
– А чего следует ждать от арабов, если мы дадим согласие на предложение доктора Вейцмана?
– Мятежа, сэр.
17.
Первым перегородку на небольшой площадке перед Стеной плача увидел офицер английской полиции Дуглас Дафф. В голове у него мелькнула мысль, что это непорядок, но он забыл о ней, потому что встретил вице-губернатора Иерусалима. Вице-губернатор направлялся в мусульманский суд на слушание дела о скупке евреями арабских земель и предложил Даффу составить ему компанию. Дафф с удовольствием согласился. Высоких гостей проводили на второй этаж, и там, проходя по длинному коридору, где толпилось много арабов, вице-губернатор из окна увидел на площадке перед Стеной плача перегородку, которая отделяла мужчин от женщин. Он остановился.
– Это что такое? – спросил он Даффа.
– Я и сам уже подумал, что это непорядок, – ответил Дафф.
– Непорядок? – раздался за их спинами хриплый голос. – Это же безобразие!
Вице-губернатор и Дафф обернулись. Вокруг двух седобородых шейхов, один – в белом тюрбане, другой – в черном, стояли на почтительном расстоянии пришедшие на суд арабы.
– Евреи оскверняют святое место! – шейх в белом тюрбане негодующе потряс янтарными четками. – Если перегородку немедленно не уберут, я не отвечаю за последствия! У евреев перегородка отделяет в синагогах мужчин от женщин. Ей не место у мусульманской святыни. Нельзя допустить, чтобы евреи превратили нашу святыню в синагогу!
– Им дай только палец! – закричал шейх в черном тюрбане. – Сегодня перегородка, завтра – стулья, а там, глядишь, стены построят вокруг площадки, потом крышу положат, и будет стоять синагога на арабской земле.
В это время открылись двери в зал заседаний, публика ринулась туда, и, когда все расселись, вице-губернатор шепотом приказал Даффу убрать перегородку.
Началось слушание дела Мусульманского совета по охране религиозных святынь против «Керен ха-Йесод», купившего земельные участки в районе Стены плача. Суду не понадобилось много времени, чтобы на основании Корана вынести решение об аннулировании сделки и возложить судебные издержки на «Керен ха-Йесод».
Уходя из суда, вице-губернатор велел Даффу действовать с умом, а сам для поддержания сбалансированной английской политики направился из мусульманского суда в соседнюю синагогу. Там он встретил среди молящихся генерального прокурора английской администрации Нормана Бентвича – правоверного еврея и не менее правоверного сиониста. Услышав о перегородке, Бентвич сказал, что нужно запретить ее трогать до окончания поста. Но вице-губернатор настоял на своем и не отменил распоряжения убрать перегородку: нельзя раздражать арабов.
х х х
Дафф нашел у Стены плача старого служку, ткнул пальцем в перегородку и приказал:
– Чтоб через два часа эта рухлядь тут не стояла.
Служка объяснил, что у евреев начался Судный день, им нельзя в такой день работать, и умолял подождать всего лишь до завтра.
– Даю тебе два часа, и ни минуты больше! – рявкнул Дафф.
Ровно через два часа Дуглас Дафф в сопровождении десятка полицейских с дубинками вернулся к Стене плача. За ними шла толпа арабов с криками: «Смерть еврейским псам!»
Перегородка была на месте.
Дафф схватил за грудки старого служку и начал трясти изо всех сил, а полицейские разогнали толпу молящихся евреев и разломали перегородку.
Еврейские проклятия перемешались с женскими воплями, с английской руганью и с арабскими угрозами.
Весть об этом скандале быстро дошла до иерусалимского муфтия Хадж Амин эль-Хуссейни. Он не поверил своим ушам: глупые евреи сами идут на заклание! А когда пришел его секретарь и сообщил, что евреи готовы заплатить за Стену плача семьдесят пять тысяч фунтов, радости муфтия не было конца.
– Всемогущий Аллах! – муфтий воздел руки. – Вот оно, доказательство еврейского заговора! Евреи любым способом разрушат все мусульманские святыни на Храмовой горе, чтобы построить заново свой Храм и изгнать всех арабов из Палестины. Мы тоже должны не стесняться в средствах, чтобы этого не допустить.
На муфтии была шелковая пурпурная мантия, на голове – зеленый тюрбан. Но большие голубые глаза и светлая бородка делали его похожим на европейца в маскарадном костюме. Он взял со стола золотой портсигар. Повертел его в руках и задумался. Он, муфтий, будет тем человеком, который встанет на защиту арабов. Он поведет их на священную войну против евреев, а заодно разделается со своими политическими противниками, которые подкапываются под него, строчат на него доносы англичанам и хотят занять его место. Черта с два у них это получится.
Муфтий приказал секретарю, чтобы к пятничной молитве на Храмовой горе собралось как можно больше народу – главным образом из соседних деревень.
– С оружием? – намекнул секретарь.
Муфтий кивнул.
После скандала с перегородкой и евреи, и арабы направили гневные протесты в Лигу наций, а муфтий – еще и письмо английскому королю.
Обратился к королю и главный раввин Эрец-Исраэль Авраам Ицхак Кук.
Старый служка снова попытался установить перегородку, но арабы жестоко его избили.
Муфтию удалось получить аудиенцию у наместника.
– У евреев нет права молиться у Стены плача, – возмущенно сказал он наместнику. – Они очень громко молятся и трубят в бараний рог! Это же нарушение общественного порядка.
– Но они же не нарочно, у них так молятся! – возразил наместник.
– А тамошние жители жалуются, что евреи не дают им спать.
– Ну, знаете ли, – не выдержал наместник, – каждый говорит со своим Богом по-своему. Одни громко, другие тихо. Я в это вмешиваться не буду.
Муфтий понял, что аудиенция окончена, и, холодно попрощавшись, вышел.
В арабской прессе, а потом и в международной появились статьи против «варварских еврейских обычаев» и «еврейского хулиганства у священной Стены мечети пророка Магомета».
Потом арабы начали бросать камни в молящихся евреев. Были раненые.
Напряженность росла с каждым днем.
Муфтий собрал Международный комитет защиты Стены плача, в который вошло четыреста человек. Правительство Великобритании в специальном заявлении поддержало действия английской полиции под командованием Дугласа Даффа.
Дафф был на седьмом небе. Муфтий тоже. Ободренные арабы начали бить в барабаны, мешая евреям молиться, и забрасывать их камнями.
Молодые евреи из «Союза Йосефа Трумпельдора» устроили демонстрацию у Стены плача. Они несли плакаты «Стена плача – наша! Позор английскому правительству!». В ответ арабские демонстранты пришли с плакатами «Долой сионизм!» и «Да покарает Магомет неверных!».